— Н-нет, у вас тенденция заметна, вы именно испугать хотите меня.
— Я? Боже мой! Смешно слышать. Орехова, раскаленная докрасна, размахивая белым платком, яростно внушала Келлеру и Хотяинцеву:
— Вы прочитайте Томаша Масарика, его «Философские и социологические основы марксизма».
— Милюкова «Очерки» читал и — ничего, жив! Даже Ле-Бона читал, — гудел Келлер.
— Марксизм — это не социализм, — настаивала Орехова и качалась, точно пол колебался под ее ногами.
— Нет, — упрямо, но не спеша твердил Федор Васильевич, мягко улыбаясь, поглаживая усы холеными пальцами, ногти их сияли, точно перламутр. — Нет, вы стремитесь компрометировать жизнь, вы ее опыливаете-те-те чепухой. А жизнь, батенька, надобно любить, именно — любить, как строгого, но мудрого учителя, да, да! В конце концов она все делает по-хорошему.
— Н-ничего подобного, — крикнула ему Орехова, — он прищурил в ее сторону ласковые, но несколько водянистые глаза и вполголоса сказал:
— Ах, эта добрая женщина… Какие глупые слова:
«ничего подобного!» Все подобно чему-нибудь.
И, снова повысив голос, продолжал проповедовать: