— Я — не экономист, — откликнулся Самгин и подумал, что сейчас Иван напоминает Тагильского, каким тот бывал у Прейса.
Дронов спрятал книжку, выпил вина, прислушался к путанице слов.
— Величайший из великих, — истерически кричал Ногайцев. — Величайший! Не уступлю, Федор Васильевич, нет!
— Докажите… Дайте мне понять, какую идею-силу воплощал он в себе, какие изменения в жизни вызвала эта идея? Вы с учением Гюйо знакомы, да?
— Да-а! Толстой… Не трогает он меня. Чужой дядя. Плохо? Молчишь…
— Так — кто же этот Шемякин?
— Побочный сын какого-то знатного лица, чорт его… Служил в таможенном ведомстве, лет пять тому назад получил огромное наследство. Меценат. За Тоськой ухаживает. Может быть, денег даст на газету. В театре познакомился с Тоськой, думал, она — из гулящих. Ногайцев тоже в таможне служил, давно знает его. Ногайцев и привел его сюда, жулик. Кстати: ты ему, Ногайцеву, о газете — ни слова!
«Можно подумать, что он пользуется любовницей, чтоб привлекать богатых», — подумал Самгин.
— Гюйо? — гудел Говорков. — Кто же теперь читает Гюйо?
— О, господи! — с отчаянием восклицал Ногайцев. — Как же это? Всем известно: толстовство было…