— Мой муж — старый народник, — оживленно продолжала Елена, — Он любит все это: самородков, самоучек… Самоубийц, кажется, не любит. Самодержавие тоже не любит, это уж такая старинная будничная привычка, как чай пить. Я его понимаю: люди, отшлифованные гимназией, университетом, довольно однообразны, думают по книгам, а вот такие… храбрецы вламываются во все за свой страх. Варвары… Я — за варваров, с ними не скучно!
— Елена Викентьевна! — взвыл Твердохлебов, подскочив на стуле. — Это говорите вы, вы, в гостиной которой собирается цвет…
— Едена Викентьевна шутит, — объяснил Пыльников, но слова его звучали вопросительно.
— Вот какой догадливый, — сказала женщина, обращаясь к Самгину; он встал, протянул ей руку.
— Ой, нет! Не отпущу, у меня к вам есть дело… Те двое помяли, что они — лишние, поцеловали ее пухлую ручку с кольцами на розовых пальчиках и ушли. Елена несколько секунд пристально, с улыбкой в глазах рассматривала Самгина, затем скорчила рожицу в комически печальную гримасу и, вздохнув, спросила:
— Будем говорить о Толстом?
— Это — необязательно, — сказал Самгин.
— Спасибо. О Толстом я говорила уже четыре раза, не считая бесед по телефону. Дорогой Клим Иванович — в доме нет денег и довольно много мелких неоплаченных счетов. Нельзя ли поскорее получить гонорар за дело, выигранное вами?
— Я постараюсь.
— Пожалуйста, постарайтесь! Вот и все. Но это не значит, что вы должны уходить.