Покраснел келарь, посохом стучит.
— Цыц, дерзновенный!
Отец Антоний наклонился к уху его и что-то сказал.
— Сие — невозможно! — говорит келарь. — Должен он принять кару без ропота!
Пожал Антоний плечами и обратился ко мне, — голос у него басовитый, тёплый:
— Подчинись, Матвей!
Победил он меня двумя словами и ласковым взглядом своим. Положив келарю земной поклон, поклонился я и ему, а потом спрашиваю келаря — когда мне идти в лес?
— Через три дня, — говорит, — а эти три дня ты во узилище посидишь! Так-то!
Не будь тут Антония, я бы, наверное, кости келарю переломал. Но его слова были приняты мною за некий намёк на возможность приблизиться к нему, а ради этого я тогда готов был руку себе отрубить и — на все.
И повели меня в карцер — в ямку под конторой; ни встать там, ни лечь, только сидеть можно. На полу солома брошена, мокра от сырости. Тихо, как в могиле, даже мышей нет, и такая тьма, что руки тонут в ней: протянешь руку пред лицом, и — нет её.