— Да, — мол, — видно, что великая неправда живёт во мне…

А он ворчит, возражая на каждое слово моё, как совесть:

— Ну уж и великая! Всё бы тебе больше других!

«Это — чужие слова», — думаю я.

— Недаром, — говорит, — Костин тебя колокольней назвал; не такой, которая в своё время к обедне зовёт, а которая звонит сама себе, оттого, что криво строена и колокола на ней плохо привязаны…

Помолчал и вдруг объявляет:

— Не люблю я тебя, монах!

— За что?

— Не знаю… Не русский, что ли, ты? Нехороший…

В другое время я рассердился бы на него, а тут — молчу. И как-то обессилел вдруг, устал до смерти.