Сидели мы у опушки леса над рекой. Поздно было, из-за Малинкиной колокольни смотрело на нас большое, медно-красное лицо луны, и уже сторож отбил в колокол десять чётких ударов. Всколыхнули они тишину, и в ночи мягко откликнулись им разные голоса тайных сил земли.
Устали спорить, а ничего не решено. Ваня грустно говорит:
— Ежели подышать на человека теплом нашей веры — должен он ожить!
— Какой ты Иван! — кричит Алёша. — Ты Марья, Агафья!
А Никин бормочет:
— Ежели на совесть взять их…
Егор Досекин встал на колени, отбросил папиросу и, глядя на всех сразу, решительно заговорил:
— Горазды мы спорить, а всё-таки пора кончать, вечер-то убили. Взвесьте вот что: Кузин человек известный, полиция его уважает, он свободен, всюду ходит — разве мы в таком ходатае не нуждаемся? Это раз. А что он со стражником дружит — чем плохо? Вот и пускай он прежде всего скажет этому стражнику, чтобы его благородие не замечало нас, чтобы осень и зиму не пришлось нам, как в прошлом году, прятаться по оврагам да овинам, мёрзнуть и мокнуть.
— Вот это верно! — сказал Авдей усталым голосом.
— Уж коли они догадались о нас, — продолжает Досекин с усмешкой, прятаться нам поздно и говорить тут не о чем. О других я ничего не скажу, а Кузин — полезный человек.