Старшой фыркает, стряхивая снег с усов, и мягко говорит:
— Это — можно! Это — ничего, земляк, можно!
И все ему поддакивают:
— Конечно!
— Не худо!
— Близко деревня-то?
— Не пожравши, и блоха не прыгает!
А Гнедой поучает:
— Видите — мы же вас и жалеем!
Старшой был у меня на обыске, мы вместе ночевали, и ночью я с ним немножко поговорил о том, о сём. Он и ещё один рослый солдат, Ряднов, шагающий рядом со мной, спокойнее других, остальные трое, видимо, давно болеют тоской и злостью. Они все худые, костлявые и навсегда усталые, словно крестьянские лошади, у них однообразно стёртые лица и тупые, безнадёжные глаза.