Та же обстановка, что и в предыдущей картине, но в комнате как-то сумрачно, неуютно, холодно. Чего-то из мебели не хватает. За окнами идет первый снег, тяжелый, пушистый. Вечерние сумерки. Начало ноября.
Широков сидит в кресле, свесив голову и полузакрыв глаза; одет просто, слегка неряшливо. Кузьмич сидит за столом и читает газету. Где-то тоскливо и долго свистит паровоз. Со станции чуть доносится лязг буферов.
КУЗЬМИЧ (шелестя газетой): Товарищ Ворошилов посетил Будапешт. Интересно, к чему бы это?… В результате головотяпства в Саратове сгорела нефтеналивная баржа. Виновные отданы под суд. (зевая) Надо думать, расстреляют (зевая). Снег нынче рано выпал, Федор Федорыч… Ишь, валит, ишь, валит… Я, Федор Федорыч, свет зажгу — темнеет… (Широков не отвечает. Кузьмич задергивает шторы, включает свет и снова принимается за газету).
ШИРОКОВ (как бы про себя): Так… так…
КУЗЬМИЧ: В ялтинском санатории отдыхающие изучают биографию товарища Сталина. Портрет: товарищ Сталин и товарищ Ленин в обнимку на скамейке. Я эту фотографию, Федор Федорыч, тоже изучаю уже лет двадцать пять, и вот к какому печальному выводу я пришел: товарищ Ленин снят сам по себе, а товарищ Сталин — сам по себе… А и ловко же подклеен товарищ Сталин!
ШИРОКОВ: Так…
НАТАША (входит, одета по-дорожному): Ну, вот я и собралась. Аполлон Кузьмич, будьте любезны — отнесите мой чемодан в машину. Скажите Степану, что я скоро… (Кузьмич уходит).
ШИРОКОВ: Наташ, может быть, тебе повременить?
НАТАША: Нет, нет, папа. Я так долго добивалась свидания, что нелепо не использовать этой возможности.
АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВНА (входит, усталая, постаревшая): Наташа, ты забыла несессер.