АЛЕША: Врешь! Люблю!… (пауза) А, по совести говоря, пожалуй, что и не люблю.
ШИРОКОВ: Вот видишь…
АЛЕША: Я люблю только одного человека, отец: Елену.
ШИРОКОВ: Она недостойна тебя.
АЛЕША (смеясь): Меня? Пьяного-то?… Калеки- то?… Отец, она не вернется?
ШИРОКОВ: Не знаю.
АЛЕША: А, может, убить ее?…
ШИРОКОВ: Зачем?
АЛЕША: Да ведь как же!… Я не отдам ее никому… Я никогда не подозревал в ней такой жестокости… А как мы были счастливы! Ах, если б ты знал, как мы были счастливы!… Помню, как-то летом на даче, в мае… я сидел и что-то рисовал, а она — на диване что-то шила, — влетел майский жук… гудит, летает по комнате… Мы — ловить его, смех, шум. Поймали, повалились на ковер, а жука — на паркет, на спинку положили, он и так, и сяк, а перевернуться не может… (пауза) А то — ночью: вскочит, бывало и, ко мне. «Ты что?» — спрашиваю. «Сон, Алеша, мне скверный приснился: будто я тебя потеряла, так страшно, так страшно…» А на глазах у самой — слезы, дрожит вся… Отец! Отец! и после всего этого… (падает головой па валик дивам).
ШИРОКОВ (подходит и укрывает Алешу): Ложись, Алеша…