Несмотря на неуютный вид этой кухни, я все же обрадовался: наконец-то можно будет согреться и поесть!
— Дядя, хотите, я разведу огонь? — предложил я.
— Огонь? Это зачем?
После такого резкого ответа я не осмелился сказать ему, что промок до костей и дрожу от холода.
— Сейчас мы поужинаем и ляжем спать, — добавил он.
Подойдя к одному из шкафов, он вынул оттуда каравай хлеба, отрезал два ломтя и положил на каждый ломоть по маленькому кусочку сыра; один дал мне, а другой оставил на столе для себя, затем спрятал каравай в шкаф и запер шкаф на ключ.
Не знаю, какое чувство испытывает заключенный, когда его запирают в камеру, но, мне кажется, я почувствовал почти то же самое, что и он, услышав, как щелкнул замок этого шкафа. Мне стало ясно, что второго куска хлеба просить нельзя, а между тем я бы легко осилил пять или шесть таких ломтей.
В ту же минуту в кухню вбежали три тощие кошки и стали тереться у дядиных ног. Я обрадовался: кошки хотят есть, дяде придется отпереть шкаф, и я попрошу у него второй кусок хлеба.
Но дядя не отпер шкафа.
— Негодницы хотят пить, — сказал он. — Надо их напоить, а то они еще взбесятся.