В один из воскресных вечеров девушки собрались в хате-лаборатории перебирать зерно, сдвинули в ряд три стола, насыпали на каждом по небольшому холмику пшеницы и хлопотливой стайкой расселись кругом. Зеленые воронки абажуров лили ровный свет, черные круги их теней покачивались на потолке.
— Вот за такую работу я согласна трудодни получать, — сказала бойкая смуглявая девушка, — все равно, что орехи пощелкивать!
Иринка и Кланя, перебиравшие зерно уже не в первый раз, улыбаясь, переглянулись.
Смуглявая девушка отгребла ребром ладони из общей кучи горсточку пшеницы и начала торопливо отбрасывать пальцем зернышко за зернышком. Перебрав несколько горсточек, она захотела пить, потом стала поглядывать на неубывающую горку зерна. Приумолкла.
— Ну как: орехи щелкать, а не работать? — перемигиваясь с подружками, спросила ее Иринка, и девушка в ответ тяжело вздохнула. — То-то! Так к вечеру нащелкаешься, что спину не разогнешь, пока не привыкнешь; рук не поднимешь, чтоб платок с головы снять, глаза плакать будут…
— Не стращай, Ира, а то они больше не вызовутся помогать, — сказала Груня. — Лучше давайте песню начнем — все незаметней будет. Да и Ванюшка услышит — завернет, конференция в районе должна сегодня закончиться… Фросенька, затягивай!
С минуту все молчали. По гладким крышкам столов, сухо пощелкивая, перекатывались золотинки пшеницы, но вот Фрося чуть качнулась на стуле и запела мягким, полным тихого удивления голосом:
На горе… бе-лым бела…
Девушки подхватили с печальной раздумчивостью:
Рано… вишня-я рас-цве-ла-а…