Эта мысль заставила Груню прибавить шагу.
Краснопёров был около кузницы. В деревянном станке выплясывал его огненно-рыжий иноходец, встряхивая красивой, круто посаженной головой с белым ромашковым пятном на лбу. Возле, покрякивая, не спеша ходил председатель, любуясь своим рысаком. Вот он положил на круп коня руку, иноходец сразу присмирел под властной ладонью. Подняв заднюю ногу коня, кузнец стал выбивать налипшую на копыто грязь. Рысак стоял, вросши тремя ногами в землю, и лишь стриг тугими, красными, как осенние листья, ушами.
Солнце плавилось на лемехах плугов, стекало с ослепительных зубьев бороны, рябью играло на дисках культиваторов.
— У меня дело к вам, Кузьма Данилыч, — сказала Груня.
Краснопёров отошел в сторонку и, блаженно щурясь на солнце, опустился на замшелое бревнышко.
— Садись, говори!
— Нет уж, я лучше постою. — Груне казалось, что стоя ей легче будет разговаривать с председателем.
Краснопёров слушал Груню, сняв высокую фуражку, след от нее охватывал розовым обручем глыбистый его лоб, слушал и нервно приглаживал редкие, точно пушок на голове ребенка, волосы.
— Без пахоты, прямо по стерне озимую пшеницу сеять? — недоуменно перебил он. — Где такое видано?
— А вот где! — Груня подала ему скрученную трубочкой газету.