Как-то под вечер Варвара, поднимавшая зябь в соседнем колхозе, завернула на Грунин участок, притянув на прицепе дисковую борону и дисковую сеялку. Продисковав в два следа крест-накрест бороной, она посеяла пшеницу шахматным способом, как того требовала Груня.
Варвара работала с каким-то остервенением, круто осаживая машину на поворотах. Когда трактористка собралась уезжать, Груня подошла к ней, с тревогой вглядываясь в бледное, осунувшееся лицо, темные, настороженные глаза.
— Спасибо тебе, Варь… — сказала она. — Здорово ты нас выручила! — И, дотронувшись до горячей, опаленной солнцем руки, тихо спросила: — Что с тобой, а?
— Не знаю, как и сказать, — глядя в затянутую вечерней мглой даль, медленно проговорила Варвара. — Вчера… передали мне, будто Жудов поблизости в горах скрывается…
Она неожиданно включила скорость, и трактор, захлебываясь и рыча, рванулся по дороге.
Груня пробежала несколько шагов за машиной, крича: «Постой, Варя, постой!» — потом отстала. Долго был слышен удаляющийся гневный скрежет гусениц. Бедная Варя! Ну что ей скажешь? Ведь такое еще хуже, чем смерть!
Горе и самое ее подтачивало, но за работой Груня не чувствовала гнетущей тяжести, словно опустилось горе на самое дно души, притаилось…
Когда через неделю Груня прибежала в поле я увидела шелковистые ровные всходы озимых, праздничная их яркость обрадовала се и смутила: не переложили ли удобрений? Вынесут ли такие высокие, дружные озими злую сибирскую зиму?
Зима не заставила себя ждать, навалилась гулкими метелями, студеными, обжигающими ветрами.
После больших снегопадов Груня решила провести первое снегозадержание и однажды на восходе солнца отправилась в поле.