— А через годик вот на этом месте, — Родион постучал кулаком по груди, и медали звякнули в ответ, — мы повесим с тобой по золотой звездочке! — Он остановился около высокого трюмо и щурился в голубоватую, льдистую его глубину. — Ради этой звездочки я ничего не пожалею!
Груня смотрела на мужа с удивлением. Она сама еще хорошо не понимала, что ей не понравилось в словах Родиона, но душа ее воспротивилась той скрытой похвальбе и заносчивости, которые прозвучали в его голосе.
Почувствовав ее настороженность, он оторвался от зеркала:
— Ты чего нахмурилась? Не хочешь со мной своей славой делиться?
Если бы это говорил не Родион, а кто-либо другой, она смолчала бы, но сейчас ей стало как-то не по себе.
— Или я не поняла тебя, — сдержанно и тихо проговорила она, — или… Но разве в том счастье, чтобы ради награды жить и работать? Я всю войну ни о какой награде не думала: работала, сил не жалея… И ты ведь там тоже себя не жалел…
— Чудная ты! — Родион рассмеялся. — Ведь нынче, небось, самолюбие у всех заиграет!.. Каждому захочется выделиться и стать у всех на виду! Ты, может, скажешь, что ты и теперь о награде думать не будешь?
— Нет, зачем. — Груня покраснела.
Хотя Родион как будто говорил обо всем правильно, ей все труднее было понять, что же ее раздражало.
— Ведь это так много — получить звание Героя Труда… Да если, к примеру, кто-нибудь из нас получит, то ведь это не только один человек награду получит, а все звено, весь колхоз… Разве бы один он без всех людей сделал что-нибудь? — Она встала я, прижимая руки к груди, опаляемая внутренним жаром, говорила, уже не сдерживая себя: — Это все равно как красное переходящее знамя, что у нас в правлении висит, вот так!..