Зал качнулся, точно наливная рожь под ветром, прошумел и снова затих. Груня передохнула, кто-то поставил перед ней стакан воды, но она, не замечая, облизала пересохшие губы.
— Дальше — больше… стали мы судить, — продолжала Груня. — И что же получается, товарищи передовики? С рекордных участков мы берем по двадцать пять центнеров с гектара, нынче собираемся даже больше взять, а со всей остальной колхозной земли по старинке — восемь-десять центнеров… Выходит, остальная земля вроде бедного родственника у нас, обделяем мы ее лаской да уходом.
— Правильно! — крикнул кто-то, но крик этот никто не поддержал.
Хлеборобы слушала молча и настороженно: им еще не совсем понятно было, куда клонит эта шустрая, горячая звеньевая из «Рассвета», и они не торопились так поспешно высказывать свое одобрение.
— Этой земле ни агротехники настоящей, ни удобрения сытого, — уже спокойнее и тверже говорила Груня. — Ведь она этак-то не родной матерью, а злой мачехой станет!.. Большой хлеб вся наша колхозная земля дает, и надо ее так же холить, как в рекордный участок!.. И под силу это будет! Особенно, когда все колхозники перейдут на звенья и начнут за всей землей ровно ухаживать… Известно, никакой тут премудрости нет, агротехника всем доступная, только не ленись!..
Теперь Груня различала в зале уже отдельные лица, сливавшиеся раньше, дышала свободно и легко.
— Ну вот, думали мы, рядили и под конец всем звеном решили… Первым делом, вместо десяти гектаров рекордного участка берем на себя пятьдесят гектаров и обязуемся снять с него по двадцати пяти центнеров…
Кто-то неистово захлопал в ладоши, но тотчас все стихло. Груне казалось: радостный, знойный свет струился от устремленных на нее, повлажневших глаз. Такие глаза она наблюдала у людей только во время работы в жаркую, страдную пору. Она вдруг увидела у входа Родиона. Он выпрямился, чуть подался вперед, бледное лицо его с нависшей на лоб подковкой чуба было словно замороженное. Груня глубоко вздохнула в тихо досказала:
— А с остального массива мы поможем бригаде получить стопудовый урожай…
Повисла в зале звенящая тишина и вдруг взорвалась безудержным плеском ладош, криками: