Глядя на залитую водой тропинку, Родион с ужасом подумал о том, что может наделать этот ливень на полях колхоза.
И вот в такой день, когда обрушилась на всех, может быть, непоправимая беда, он мог дезертировать, трусливо бежал, снедаемый честолюбием. Смалодушничал перед трудностями! Разве там, на войне, отступая, ты не накапливал силы для нового удара и не шел снова в наступление и не побеждал?
Родион больше не мог стоять под осиной, он чувствовал себя разбитым, одиноким и, чтобы избавиться от гнетущего чувства беспомощности, снова вскинул на плечи чемодан и побрел, проваливаясь в залитые грязью рытвины и лужи. В движении становилось легче.
Промчавшийся табуном ливень уже скакал по горбатым увалам пашен, далеко позади серела в темноте дорога, в лицо веяло острой, холодной свежестью, запахами омытой зелени и сырой земли.
Впереди что-то зачернело, и Родион обрадовался, услышав человеческие голоса. Подойдя ближе, он увидел застрявшие в обочине грузовики. Тяжело, надсадно рычали моторы, с визгом буксовали колеса, чвакала под сапогами людей грязь, раздавались хриплые голоса шоферов, вспыхивали и гасли дымящиеся папиросы.
Один из шоферов, подпиравший плечом стенку кузова передней машины, в темноте протянул Родиону топор и крикнул:
— Давай в рощу! Руби подстил, иначе не выберемся!
Не говоря ни слова, Родион схватил топор и бросился к недалекому леску на взгорье, срубил несколько деревцев и, зацепив их ремнем, потащил к дороге.
Резкий свет ударил ему в глаза, и, ослепленный, жмурясь, натыкаясь па кого-то, он остановился перед машиной, порывисто дыша.
— Сюда-а! — закричали ему. — Скоре-ее! Только свалив охапку у колес, Родион поинтересовался: