Он долго бродил по двору, переставляя с места на место предметы, переколол под навесом небольшую поленницу дров, подмел двор, натаскал бочку воды. И снова метался из угла в угол, не находя себе места. Потом долго сидел в садике, одуряя себя крепкой махоркой.
Если бы не Павлик, Родион убежал бы куда глаза глядят, но мальчик незаметно подобрался к нему, положил ему на колени кудрявую голову, и сердце Родиона омыла ласка. Он тихо отвечал на его немудреные вопросы, смастерил несколько игрушек, нарезал шашки, даже попробовал учить мальчугана игре.
Но наступил вечер, Павлик ушел спать, и Родион снова остался один. Он включил в горенке свет, раскрыл книгу, но читать не смог: тягучее, тошнотное чувство не отпускало его.
После ужина он опять залез на сеновал, Казалось, легче свою боль тревожить наедине.
Деревня затихла. Накаленное за день небо быстро остывало, из леса наползал голубой туман сумерек.
«Ну вот, один день кое-как убил, — вздохнув, подытожил Родион. — Впереди еще шесть… таких же…»
Почему-то вдруг вспомнилось, как однажды на фронте его не включили в группу десантников. Возмущенный, он пошел к полковнику. Выслушав его, полковник сказал: «Вы храбрый человек, но на это ответственное задание я вас не пущу! Мне кажется, что когда вы идете в тыл врага, вы все сосредоточиваете на себе, забываете о взаимодействии, о товарищах. Для вас храбрость — отчаянный прыжок, а для меня — высшая степень дисциплины и глубокая осознанность цели!»
Тогда Родион ушел из землянки полковника расстроенный, обиженный; ему думалось, что кто-то несправедливо оклеветал его. И вот сейчас, глядя на сочащиеся сквозь щели лунные струйки света, он словно впервые вдумался в слова своего командира. Была какая-то неуловимая связь между этими словами и тем, что ему говорили Груня, Гордей, отец.
Родион промучился до полуночи и, наконец, не вытерпев, слез с сеновала и, крадучись, выбрался за деревню.
Далеко в степи, обливая землю жидкими пятнами света, ползли поднимавшие пары тракторы.