Солнце заливало водопадами света степь, рядя ее в золотистые, радужные одежды; величественно выплыли из рассветного тумана изумрудно-яркие горы, словно отдернули перед распадком голубоватый занавес; хлеба зыбились от легкого ветерка, убаюкивая атласным шорохом.
Но Груне долго работать не пришлось: нырнула в хлеба голубая дуга, всплыла над золотистой росшивью лоснящаяся белая спина лошади.
Щурясь, Груня следила за бричкой, плывущей в неглубокой протоке среди пшеничных берегов, и, увидев в бричке Терентия, нахмурилась: «Мирить приехал».
Бричка свернула к шалашу, и Груня без улыбки взглянула в сумрачное лицо свекра.
— Здравствуй, Аграфена! — Терентий задержал руку невестки в теплой своей ладони, поймал ее настороженный взгляд. — Ну, как у тебя?
— Пшеница вся поднялась!..
— Ну вот, и свалилась главная заботушка! — старик кивнул. — А я за тобой…
— Зачем? — она высвободила из его ладони руку, черты ее лица обострились.
— Да ты не тревожься. Ишь, закаменела! — Терентий помял в кулаке пышную бороду и, выпустив ее, сказал со вздохом: — Мальчонка наш что-то прихворнул.
— Павлик? — Груня дернулась к свекру, стараясь заглянуть в глаза. — Что с ним, батя? Чего вы молчите? Что с ним?