— А разве… — начала было Груня и не договорила.
Гордей тяжело мотнул головой, потом выпрямился, принял со стола кулаки, и стальные глаза его холодно блеснули:
— Оба на границе были… Первый удар на себя приняли!..
Словно чувствуя себя виноватой в чем-то, Груня невольно отвела глаза в сторону: на стене, за спиной Гордея Ильича, алой кровью струилось знамя.
Движимая состраданием, Груня приблизилась к Чучаеву и тихо сказала:
— Еще ведь ничего неизвестно… Может, они живые…
— Что? — Гордей Ильич мгновенно покраснел. — Это ты, девка, брось!..
— Простите, честное слово, так, сдуру брякнула, — заглядывая в его глаза, проговорила она.
— Ладно, чего уж! — Гордей Ильич махнул рукой. — Молода еще… Да и откуда тебе всех знать, человек ты у нас новый, — он говорил, не торопясь, как бы обдумывая каждое слово, — моим детям и в голову такое бы не пришло: отступать или в плен сдаваться… А ребята комсомольцами были. Для них быть комсомольцем — это не просто билет в кармане, а кровное, родное, без чего нельзя жить… Ну, хватит, растревожила ты меня… Давай лучше о деле поговорим…
Он присел за стол, облокотился на зеленоватое, как кусок льда, стекло и отразился в нем, сумрачный, тихий, с насупленными светлыми бронями.