Когда порожняком отправились в обратный путь, снова зашумел дождь.
Груня залезла под брезент, легла на голые доски и, не чувствуя неудобства, мгновенно заснула.
Во сне не давало ей покоя колючее жнивье, пестрило перед глазами, огнем жгло руки, а она вязала и вязала, не разгибая окаменевшей спины…
Дни и ночи проводила теперь Груня в молодежной транспортной бригаде, в дождь, в ветер ездила в дальние рейсы, недосыпала, недоедала, и хотя порой было очень трудно, почти совсем невмоготу, она только крепче сжимала губы: «Роде еще тяжелее».
И когда, наконец, отправили последний обоз и Гордей Ильич при всем народе пожал Груне руку и похвалил за хорошую работу, она удивилась: за что? Разве она работала не так же, как и все?
В тот же день вечером Гордей Ильич собрал комсомольцев в правлении.
Стоя у стола, он внимательно всматривался в похудевшие, посуровевшие лица девушек и парней.
От света большой настольной лампы, прикрытой абажуром, лицо Гордея было словно в зеленом дыму.
Когда все расселись на лавках, он медленно обвел взглядом настороженные, строгие лица комсомольцев и тихо сказал:
— Да… Поредели ваши ряды, ребята. За хлеб только одна половина воевала, а другая там. — И, не мигая, глядел в сумрак комнаты. — Но дрались вы неплохо, я уж об этом на общем собрании говорил… Но похвалить лишний раз за хорошие дела не грех. Молодцы! Нынче каждое зернышко силу копит…