— Тебе, что ж, собственный покой дороже всего на свете? — спросила она.
Фрося насторожилась, посуровела и от этого стала еще красивее.
— А совесть тебя не мучает, что ты Матвея почти что раненым туда отпустила?
— Ты откуда знаешь? — в замешательстве шепнула девушка, тяжело повиснув на Груниной руке.
— Нечаянно слышала, как ты последние нитки рвала тогда в садике…
Похрустывал под валенками сухой снежок. Фрося часто дышала, словно свалилась на нее непосильная коша. Несколько минут она шла молча, не глядя на Груню, хотела было принять свою руку, но не осмелилась и шагала, как спутанная.
— Что ж я деревяшка, что ли, какая? — наконец заговорила она. — Что он туда с собой обиду увез, я знаю. Но вины моей в том нету!.. Любовь — не милостыня, ее каждому не подашь. Он и без того знает, как я переживала и мучилась… Не так-то легко эти нитки рвать, про которые ты сказала…
Фрося овладела собой, спокойно отняла свою руку и почувствовала себя свободнее.
— Я сама себе не враг и на всю жизнь добровольно закабаляться не хочу… Шутка ли, троих не своих детей воспитывать! Хоть и пошла бы за него, никто от этого счастливее не стал бы…
— Ради любимого человека на такое можно пойти, — тихо сказала Груня. — Не крепко, значит, любишь, если так…