Кто-то громко вздохнул:
— Ой-ли? Знают ли там вообще, что из Синя бежим почти голышом?
— И куда? Кажется, обратно в Ливно?
— Бросив орудия?! — высоким гневным голосом сказал Петковский.
— Знать бы хоть куда. Все было б легче!
Колонна глухо роптала в темноте.
— Они правы, — шепнул мне Милетич, зашагав рядом. — Конечно, лучше, если солдат понимает свой маневр. Но если этот маневр — тайна? Если…
Не досказав чего-то, Иован опять отстал, и снова я услышал его бодрый голос в хвосте роты:
— Не отставать, другови, не нарушать строя. Еще разок покажем, что мы из 1-го Шумадийского, что мы тверже камня, терпим все и под дождем и под снегом. В старой песне поется: «Юнаки плачут, а воюют; ружья у них на голых плечах, пистолеты на голой груди, сумки с порохом на голых бедрах». Так и мы… Пройдем сквозь сито и решето, а своего добьемся. Ведь мы союзники непобедимой Красной Армии. С нею наша сила и длинна и широка.[41]
Говорок опять прошел по колонне, но уже совсем иной. Корчагин все-таки нашел нужные слова, сумел ободрить бойцов, влить в них свежие силы.