Великий был шум. Даже англичане прибыли из Каира, чтобы поздравить Тито. А тем временем немцы собрали свои силы и кинули их в пятое наступление. По существу же продолжалось прерванное четвертое.
Шел май 1943 года. После катастрофы под Сталинградом, готовя новую авантюру — в районе Курска и Орла, Гитлер торопился покончить с балканскими партизанами. Наступая, озверевшие гитлеровцы сжигали подряд села, убивали всех, кто попадался на глаза; они понимали, что с руководством НОВЮ договориться как-то еще можно, но партизан нельзя уничтожить, не уничтожив одновременно населения, как нельзя погасить свет пламени, не погасив самое пламя. Самолеты бомбили и обстреливали каждый дом в лесу, кружились над дорогами и тропинками. Партизан по пятам преследовали альпийские дивизии, натренированные для действий в горах.
Бригада Перучицы уходила вглубь герцеговинских теснин, где редки даже вьючные тропы.
Люди едва брели. Они убивали измученных лошадей и без соли ели сырую конину, ели кору деревьев, мох и жесткую траву виш, которая клочьями растет между скал. Не было даже воды. Ничтожные запасы, набранные в реках, быстро иссякали, приходилось сосать потемневший весенний снег, залежавшийся в теневых местах или в глубоких ущельях. Население, крайне редкое в этих районах, отдавало партизанам последнее. Народ разделял страдания своей армии, пополнял ее поредевшие ряды.
В один из таких невыразимо жутких дней отступления, перед крутым подъемом в гору, когда уцелевшие после «исторических побед» бойцы в изнеможении лежали на камнях, Милетич еще раз увидел Тито.
Неожиданно раздался бодрый постук множества копыт. Вестовой передал, что едет Тито. Катнич засуетился, он хотел устроить Тито пышную встречу с шумным излиянием чувств. Но этого как-то не получилось. Обессиленные бойцы вставали вяло, неохотно.
Быстрее всех поднялся чуткий к малейшему зову начальства нынешний секретарь партбюро батальона Матье Мачек. Он первый во все горло выкрикнул приветствие, и только ему одному Тито благосклонно улыбнулся, назвав его «мой юнак». С того-то дня Мачек и пошел в гору.
Главнокомандующий фатовато сидел верхом на большой белой кобыле, известной под кличкой Мицо. Он был в простом комбинезоне, порыжелом от времени и непогод, в стоптанных сапогах с высокими голенищами; на широком ремне висел пистолет с зеленым итальянским шнуром. Темно-серая, мускулистая овчарка Тигр, злобно урча и скаля зубы, обводила партизан настороженным взглядом, точно соображая, можно ли подпустить их к своему хозяину. Подозрительно осматривались и два телохранителя Тито — Бошко и Црля, атлеты могучего телосложения. Из-за плеча Тито выглядывал, осуждающе качая головой, какой-то англичанин в серой форме. Чуть вперед выехал Велебит, которого Милетич сразу узнал. Велебит насупленно глядел поверх черепаховых очков на бойцов, которые так неловко и не спеша становились в строй.
Среди многочисленной свиты главнокомандующего Милетич сразу приметил несколько человек из тех, кого он впервые увидел сквозь приспущенные жалюзи в особняке Дедиера, — угрюмого Ранковича, вихрастого Джиласа, узколобого карлика Пьяде. Был тут и сам хозяин особняка на Дадинье быкообразный Дедиер, с фотоаппаратом через плечо, с серией вечных перьев, торчавших из верхнего кармана его френча. Он тяжело сполз с выносливого лошака и стал суетливо искать лучшую точку для фотографирования.
Выровнявшись в строю, бойцы приободрились. В их сердцах возникла надежда, что Тито заехал к ним недаром.