Не прошло и получаса, как мы очутились в доме у Нетки — так звали девушку — и почувствовали там себя так хорошо, словно в родной семье. Дедушка Нетки — Цоко Железков, старик с курчавыми сивыми усами и длинным острым носом, похожим на стручок перца, — узнав, что мы из Югославии и что я русский, даже прослезился от радости.
Мы сидели за низеньким круглым столиком, пили некрепкое вино, закусывали айвой и ломтиками дыни. С улицы через открытую дверь доносились пение, возгласы и звуки губных гармошек.
Тускло светила масляная коптилка. С закопченного дочерна дощатого потолка свисала круглая жестяная лампа, но она не горела, так как, по словам Нетки, «гаса» — керосина — в ней не было уже второй год. Недостаток света восполнял костер, теплившийся на земляном полу, — оджаг. Дым тянуло в дыру в потолке, но он уходил не весь. От него пощипывало глаза и щекотало в горле и носу.
— У них тоже, как у нас, нисколько не лучше, — шепнул мне Васко, тихонько покашливая.
Он уже отвык от тяжелого, угарного воздуха изб.
— Слушай, Нетка, — говорил Васко. — А ты думаешь учиться?
Девушка печально покачала головой:
— Нету денег.
— Вот как! У меня их тоже нет. И не надо. Будем учиться без денег… А ты поедешь в Москву?
Лицо Нетки стало красным от смущения.