Иован колебался.
— Без приказа нельзя.
— Тогда мы сами попробуем. Вшестером.
— А я седьмой, — шагнул ко мне Джуро Филиппович.
Бранко Кумануди смотрел неодобрительно.
— Ой, болан,[19] какой ты храбрый! — покосился он на Джуро. Тот отмахнулся от него:
— Без тебя обойдемся. Ты, это самое, землю не пахал, лес не рубил, только бонбоны[20] делал. Куда тебе!
— При чем тут бонбоны, бога му?[21] — ворчал Бранко. — Друже Корчагин, послушайте! Чего он придирается.
Но Милетич не обращал внимания на их перебранку. Он весь ушел в свои мысли, колеблясь между сильным искушением пойти на Боговину и боязнью взять на себя такую серьезную ответственность. Он вспомнил, наверное, слова Поповича о необходимости удерживать бойцов от «фантазий», вспомнил, может быть, и Майданпек, но, наконец, все же решился. Прирожденная дерзость и отвага взяли верх.
— Добро! Айда, другови, на Боговину. Веди нас, Неделько. В конце концов не оружие геройски сражается, а светлое сердце воина! С тобой, побратиме Николай, я верю в успех!