Иован досадливо поморщился.
— Эх, Николай, — вздохнул он, — ты многого у нас еще не понимаешь. Дисциплина наша… Ну, слушай. Вот тебе несколько фактов. Командир нашего третьего батальона расстрелян за то, что он был слишком инициативен: не дождавшись приказа, взорвал мост на шоссе. Другого расстреляли за то, что он назвал бой под Сутеской поражением и срамотой. О Сутеске я еще расскажу тебе… Девушек у нас осмеивают и наказывают, если они не хотят носить брюк вместо юбки или если не обрежут косы. Достаточно нарушить дисциплину, ну хотя бы в самом ничтожном — расстрел. Иной меры наказания у Громбаца нет. Пулеметчика нашей роты застрелили перед строем по приговору ревтрибунала корпуса за то, что он сорвал в саду у торговца несколько слив. Молодого политработника Громбац осудил на смерть за аморальное поведение — посмел влюбиться.
Милетич вдруг замолчал и прислушался.
К сторожке кто-то торопливо шел.
Вбежала Айша, мокрая от снега и дождя. Тяжело дыша, она крикнула Иовану:
— Друже Корчагин!
— Что? — Иован впился в нее глазами.
— Марко вас вызывает! — еле выговорила запыхавшаяся Айша. — За вами пришли!
В дверях появился незнакомый, сильно вооруженный, ряболицый боец.
— Идем! Начальник ждет! — сказал он хриплым басом.