- Ах, какая ты, Федорка! Ну, хошь, я Павлычу замолвлю словечко для тебя... Харюза ему предоставлю и замолвлю...
Когда Федорка вышла из печи, замазанная потоками слез, все дровосушки покатились над ней со смеху, но она ничего не замечала: ей вдруг сделалось так хорошо и тепло. Нашелся и для нее хороший человек...
Когда начались сильные заморозки, Прошка попал в самое тепло - в машинный корпус.
Устроилось это так, как говорил Антошка: принес он с поклоном живых харюзов дозорному Павлычу и в разговоре замолвил словечко за Федоркина брата Прошку, который околевал с холоду на пожоге.
- А ты что больно кручинишься за парнишку? - спросил только Павлыч, не подавая никакого вида.
- Да так... Вместе с работы ходим, так оно видно, как парнишка, значит, на холоду гинет.
- Так, так... Ну, поговорю я с плотинным да с надзирателем; может, и выгорит што...
От дозорного дело перешло к уставщику, от уставщика к плотинному, от плотинного к надзирателю; надзиратель посоветовался с записчиком поденных работ, и в конце концов Прошка очутился в теплом машинном корпусе с двумя другими мальчиками, одетыми в белые холщовые блузы, замазанные ворванью и машинным салом.
Прошка долго не верил своему счастью и долгое время ходил точно в каком-то сне. В корпусе было так тепло и светло, а работа самая небольшая сравнительно с битьем руды.
- Ну хорошо тебе теперь? - спрашивала Федорка брата.