- Ах ты, господи!.. Кому бы это стрелять? Ведь стреляли, Чуйка?
Собака тревожно взвизгнула, - она знала выстрелы и слышала лучше. Старик пошел в избушку, надел шапку, взял ружье и проговорил:
- Ну, Чуйка, пойдем искать... Кто-то шалит в лесу. Тоже нашли время... Кого теперь стрелять-то? Креста нет на людях... Ах ты, господи-батюшко...
Наблюдая собаку, Сохач понял, что выстрел был сделан по левую сторону Малиновой горы, где по обочине шли осиновые заросли. Он только покачал головой.
- Тарас Семеныч балуется? - спросил он собаку.
Чуйка утвердительно взвизгнула. Она различала выстрелы из разных ружей.
- Ну, так и есть... - бормотал старик, тяжело ступая по снеговой тропе. - Вот человек!.. И задам же я ему... Какое теперь время-то? А?..
Идти до саймы Тараса Семеныча нужно было версты две. Сначала тропа пролегала по берегу озера, а потом взбиралась на обочину Малиновой горы. Сохач торопился и тревожно оглядывал блестевший на солнце снег. Наконец он остановился и проговорил:
- Так и есть!.. Ах ты, господи... Да что же это такое?
Только опытный глав старого лесного сторожа мог решить сразу, в чем дело. Покрытый настом снег отлично сохранил следы отчаянной погони. Ледяная корка точно была протыкана колышками, а по ним лентой шел след охотничьих лыж. В двух-трех местах по снегу виднелись капли свежей крови. Чуйка обнюхала след лыж и радостно взвизгнула, - она узнала по запаху Тараса Семеныча. Нужно сказать, что собака любила этого неисправимого охотника, от которого иногда ей кое-что перепадало. Чуйка время от времени ходила к нему даже в гости, чтобы поглодать косточек, а иногда и стащить что-нибудь, что плохо лежало. Дома, кроме рыбы, ничего не добудешь, а на сайме Тараса Семеныча еще издали пахло мясом. Старик любил поохотиться, и дичь у него не переводилась.