- В крестьяне запишешься? - спрашивая дядя Василий.
- В крестьяне... Зимой сапоги буду шить.
- Та-ак... Что же, дело невредное. С богом... Ужо в гости к тебе приедем с Фомой Павлычем...
- Милости просим... Ну, прощайте, да не поминайте лихом.
Катерина Ивановна и Парасковья Ивановна плакали о нем, как о родном.
Дело было осенью, когда уже начались дожди и дни делались короткими. По вечерам в мастерской частенько вспоминали Сережку и завидовали ему, особенно Фома Павлыч.
- Теперь страда кончилась, все с хлебом, - говорил он с каким-то ожесточением. - Свадьбы играют... Пиво свое домашнее, закуска всякая тоже своя, а водку покупают прямо ведрами. Ежеминутно... Эх, жисть!
Можно себе представить общее изумление, когда ровно через три недели, поздно вечером, в мастерскую вошел Сережка.
- Ты это откуда взялся-то? - удивился Фома Павлыч. - Вот так фунт!
- Где был, там ничего не осталось, - уклончиво ответил Сережка.