— Если пошлете Мохова, так ничего и не увидите, — мрачно объяснил Емелька. — Мне-то что же… Не моя платина. А только она есть… Другие, по крайней мере, спасибо скажут.
— На коленках тебя благодарить будут, — язвил Мохов. — Нашелся благодетель. Значит, по-твоему, и Федор Николаич тоже ничего не понимает?
— Перестаньте, Мохов, как вам не стыдно! — уговаривал Федор Николаич расходившегося штейгера. — Никто и не думал этого говорить…
Мохов опять вспылил. Он бросил свою шапку на пол и проговорил:
— Обидели вы меня, Федор Николаич, за мою службу. Вот как-то мне к сердцу пришлось. Да.. Кажется, обругайте вы меня, каким угодно словом, а только не заступайтесь за Емельку.
— Я и не думал ни за кого заступаться… Вы, Мохов, кажется, с ума сошли.
Мохов плюнул и убежал из комнаты. Федору Николаичу сделалось смешно, и он тоже ушел.
За ужином Федор Николаич рассказывал жене о случившемся и смеялся до слезь.
— Это очень характерно, — объяснил он. — У нас все помешаны на богатстве, т.-е. на быстром обогащении. И Емелька тоже… Интереснее всего то, что он в данном случае хлопочет совсем не о себе.
— Он какой-то особенный, — заметила Евпраксия Никандровна.