– Ну, а ты что скажешь, Дорох? – спрашивал Петр Елисеич.
– А то и кажу, що зостанусь здесь… Пусть сват еде у эту пранцеватую орду!
– Нужно как-нибудь помириться, старички, – советовал Петр Елисеич. – Не такое это дело, чтобы вздорить.
– Да я-то враг, што ли, самому себе? – кричал Тит, ударяя себя в грудь кулаком. – На свои глаза свидетелей не надо… В первую голову всю свою семью выведу в орду. Все у меня есть, этово-тово, всем от господа бога доволен, а в орде лучше… Наша заводская копейка дешевая, Петр Елисеич, а хрестьянская двухвершковым гвоздем приколочена. Все свое в хрестьянах: и хлеб, и харч, и обуй, и одёжа… Мне-то немного надо, о молодых стараюсь…
Маленькое сморщенное лицо у Горбатого дышало непреодолимою энергией, я в каждом слове сказывалось твердое убеждение. Ходоки долго спорили и опять ни до чего не доспорились.
– Треба еще жинок да парубков спросить, може вони и не захочут твоего-то хлеба, сват! – кричал охрипшим голосом Коваль. – Оттак!..
– И спрашивай баб да робят, коли своего ума не стало, – отвечал Тит. – Разе это порядок, штобы с бабами в этаком деле вязаться? Бабий-то ум, как коромысло: и криво, и зарубисто, и на два конца…
Отец Сергей тоже предлагал ходокам помириться, но ему верили еще меньше, чем приказчику. Приказчик жалованье из конторы получает, а поп голодом насидится, когда оба мочеганских конца уйдут в орду.
Домнушка и Катря слушали этот разговор из столовой и обе были на стороне старого Коваля, а Тит совсем сбесился со своею ордой.
– Уведет он в эту орду весь Туляцкий конец, – соболезновала Домнушка, качая головой. – Старухи-то за него тоже, беззубые, а бабенки, которые помоложе, так теперь же все слезьми изошли… Легкое место сказать, в орду наклался!