– Какая это инокиня, – неохотно ответила Таисья, шагая по узенькой тропочке, пробитой в сугробах снега прямо под окнами. – Инокини не такие бывают.
– А кто же она?
– Послушница Аглаида… Она с матерью Енафой приехала из Заболотья. Уставщицей у них в скитах будет… А зачем ты спрашиваешь?
– Так.
Нюрочке вдруг сделалось больно: зачем Таисья так говорит о черном ангеле, которого ей хотелось целовать?
Целую ночь не спали ни в груздевском доме, ни в избе Егора, – все томились ожиданием, когда «отойдет» Василиса Корниловна. Петр Елисеич, конечно, был против разных церемоний, какие проделывались над умирающей наехавшею скитскою братией, но что поделаешь с невежественною родней, когда старуха сама потребовала «иночества», а перед этим еще должно было совершиться «скитское покаяние», соборование маслом и т. д. Единственным разумным человеком являлась мастерица Таисья, и через нее Петр Елисеич делал напрасную попытку уговорить остальных, но все это было бесполезно.
– Сама матушка Василиса Корниловна пожелала, – с обычным смирением отвечала Таисья. – Ее воля, Петр Елисеич, голубчик.
– Она больная женщина, и другие должны позаботиться об ее спокойствии.
Таисья терпеливо выслушивала выговоры и ворчанье Петра Елисеича и не возражала ему. Это было лучшее средство поставить на своем, как она делала всегда. Собственно говоря, Петр Елисеич всегда был рад ее видеть у себя, и теперь в особенности, – Таисья везде являлась желанною гостьей.
Так прошла вся ночь. Таисья то и дело уходила справляться в избу Егора, как здоровье бабушки Василисы. Петр Елисеич дремал в кресле у себя в кабинете. Под самое утро Таисья тихонько разбудила его.