– Эх, Самойло Евтихыч, Самойло Евтихыч! – повторял Ефим Андреич, когда они шли по плотине. – Нет, не ладно…
– А я разве сам-то не понимаю, что нехорошо? – спрашивал Груздев, останавливаясь. – Может быть, я сам-то получше других вижу свое свинство… Стыдно мне. Ну, доволен теперь?
– Эх, Самойло Евтихыч, Самойло Евтихыч!.. Ждали мы вас, когда вы на Крутяш завернете, да так и не дождались…
– И это понимаю! Что я пойду с пустыми-то руками к твоему Петру Елисеичу? Кругом моя вина, а меня бог убил.
Свидание старых друзей произошло при самой грустной обстановке. Сделав свое дело, Ефим Андреич постарался скрыться незаметным образом. Петр Елисеич ужасно смутился и не знал, с чего начать.
– Вот что, Петя, давай водки, – объявил, наконец, Груздев. – Тошно мне.
Он сел к столу, закрыл лицо руками и забормотал:
– Не стало голубушки моей Анфисы Егоровны… не стало Анфисы Егоровны… Пропащий я человек, Петя!
Крупные слезы так и посыпались сквозь пальцы. Эта сцена тяжело подействовала на Петра Елисеича, и он быстро ходил по конторе, размахивая платком. Что он мог сказать своему другу?
– Ты думаешь, что я потому не иду к тебе, что совестно за долг? – спросил Груздев, выпив водки. – Конечно, совестно… Только я тут не виноват, – божья воля. Бог дал, бог и взял… А тяжело было мне просто видеть тебя, потому как ты мне больше всех Анфису Егоровну напоминаешь. Как вспомню про тебя, так кровью сердце и обольется.