– Макарушка, голубчик… – ласково зашептала она, стараясь отвести его руку от дверной скобы. – Ведь его убьют… Макарушка, ради истинного Христа… в ножки тебе поклонюсь…
– И пусть убьют: собаке собачья и смерть, – грубо ответил Макар. – Затем пришли.
Деланая ласковость Авгари сейчас же сменилась приступом настоящей ярости. Она бросилась на Макара, как бешеная, и повисла на его руке, стараясь укусить. Он опять схватил ее в охапку и снес в передний угол.
– Ребенка задавишь! – кричала Авгарь, барахтаясь.
Это слово точно придавило Макара, и он бессильно опустился на лавку около стола. Да, он теперь только разглядел спавшего на лавке маленького духовного брата, – ребенок спал, укрытый заячьей шубкой. У Макара заходили в глазах красные круги, точно его ударили обухом по голове. Авгарь, воспользовавшись этим моментом, выскользнула из избы, но Макар даже не пошевелился на лавке и смотрел на спавшего ребенка, один вид которого повернул всю его душу.
– Змея! – прошептал он и замахнулся на ребенка кулаком.
Один момент – и детская душа улетела бы из маленького тельца, как легкий вздох, но в эту самую минуту за избушкой раздался отчаянный, нечеловеческий крик. Макар бросился из избушки, как был без шапки. Саженях в двадцати от избушки, в мелкой березовой поросли копошились в снегу три человеческих фигуры. Подбежав к ним, Макар увидел, как солдат Артем одною рукой старался оттащить голосившую Аграфену с лежавшего ничком в снегу Кирилла, а другою рукой ощупывал убитого, отыскивая что-то еще на теплом трупе.
– Што вы делаете, душегубы? – крикнул Макар, отталкивая Артема. – Креста на вас нет!
– Порешили! – спокойно ответил Мосей, стараясь затоптать капли крови на снегу. – Волка убили, Макар. Сорок грехов с души сняли.
– Братик миленький! голубчик! – причитала Авгарь, вцепившись руками в убитого духовного брата.