– Да ты ошалел, старый хрен? – огрызнулся Никитич. – На што нам твоя Федорка? Ступай домой да поищи хорошенько около себя.
Единственною свидетельницей этой горячей сцены была Оленка, которая равнодушно оставалась у огонька, над которым был повешен чугунный котелок с варевом. Коваль совсем одурел. Он так кричал и ругался, что Никитич, наконец, вытолкал его в шею и только потом догадался спросить, где же в самом деле мошенник Тишка?
– Был, да весь вышел, – равнодушно ответила Оленка. – У Чеботаревых с Пашкой хороводятся… Там девок целый табун.
Наступила ночь, а Федорки все не было. Старый Коваль три раза приходил в балаган к Никитичу и начинал ругаться с ним. Обезумевший от горя старик бродил с покоса на покос и кричал своим зычным голосом: «Федорка!.. Федо-орка!..» Крикнет и слушает, не откликнется ли где-нибудь звонкий, молодой голос. Но немая ночь не откликалась, и Коваль бежал в лес и опять кликал дочь. Он плохо помнил, как перед самым утром очутился на покосе у Горбатых. Когда сват Тит проснулся, он увидел старого Коваля, который сидел у потухшего огня, упершись глазами в землю.
– Это ты, Дорох? – окликнул его Тит, не веря собственным глазам.
Коваль ничего не отвечал и, кажется, не слышал оклика. Тит подошел к нему и начал трясти за плечо.
– Сват, да ты это как сюда попал, этово-тово?
– Який я тоби сват! – глухо ответил старик и заплакал. – Черт мене сват… в чертову родню попал!
Федорка так и пропала с покоса, а потом оказалась в Кержацком конце, в избе Никитича. Выручать ее поехал Терешка-казак, но она наотрез отказалась идти к отцу.
– Да ты никак сбесилась, – усовещивал ее Терешка. – Виданное ли это дело, штобы православная за кержака убегала?..