– Интересно, когда он сделает мне признание?.. – соображала Нюрочка, увлекаемая вихрем молодого легкомыслия. – Может быть, сегодня же… Если бы у него не был один глаз косой и если бы вместо сорока лет ему было двадцать пять…
Но Голиковский и не думал делать признания, даже когда они остались в гостиной вдвоем. Он чувствовал, что девушка угадала его тайну, и как-то весь съежился. Неестественное возбуждение Нюрочки ему тоже не нравилось: он желал видеть ее всегда такою, какою она была раньше. Нюрочка могла только удивляться, что он при отъезде простился с ней так сухо. Ей вдруг сделалось безотчетно скучно. Впрочем, она вышла на подъезд, когда Голиковский садился в экипаж.
– Это что там за народ? – спрашивал Петр Елисеич стоявшего у ворот Антипа. – Вон у конторы.
– А это тово… парнишку несут… убился с лошади.
– Какого парнишку?
– Ну, пристанского… значит, Василия Самойлыча… С Самосадки ехал верхом и убился… В лазарет понесли к фершалу.
Петр Елисеич без шапки бегом бросился к конторе и издали еще махал руками мужикам, чтобы несли больного в господский дом. Голиковский дождался, пока принесли «убившегося» в сарайную к Сидору Карпычу, и с удивлением посмотрел на побелевшую от страха Нюрочку.
– Он умер… – шептала она со слезами на глазах. – Папочка, неужели он умер?
– Я пошлю вам своего доктора, Анна Петровна, – ответил Голиковский, подавая знак трогать.
Нюрочка ничего не слышала и не видела, ошеломленная пронесшимся перед ее глазами призраком смерти. Господи, неужели Вася умрет?