– Я ужасно боялась вас тогда, – болтала Нюрочка уж совсем беззаботно. – Да и вообще все мальчишки ужасные драчуны… и все злые… да…
– А помните, как вы приезжали с Петром Елисеичем к нам в Мурмос? – в свою очередь вспоминал Вася. – Еще я вам тогда показывал памятник…
– Пильщика?
Нюрочка чуть не расхохоталась, но Вася сдвинул брови и показал глазами на Таисью. Пусть ее спит, святая душа на костылях. Нюрочка почувствовала, что Вася именно так и подумал, как называл Таисью развеселившийся Самойло Евтихыч. Ей теперь ужасно захотелось рассказать про Голиковского, какой это смешной человек, но Таисья пошевелилась, и Нюрочка вспорхнула, как птичка.
– Ты это с кем здесь шушукался? – спрашивала Таисья, продирая глаза.
– Я?.. У меня, должно быть, бред… – сонно отвечал Вася, закрывая глаза в блаженной истоме.
Таисья подозрительно посмотрела на него, подозрительно покачала головой и даже понюхала воздух, а потом принялась зевать, креститься и творить молитву, отгоняя «наваждение».
Утром же приехал из Мурмоса посланный Голиковским доктор, совсем еще молодой человек, недавно кончивший курс. Это был среднего роста господин с пушистою бородкой и добрыми серыми глазами. Держался он крайне просто и ходил в плисовой поддевке, благо на заводах можно было держать себя по-домашнему. И фамилия у него тоже была простая: Ковылин, Иван Петрович. Он осмотрел руку и сделал гипсовую повязку переломленной ноги, а потом сейчас же и уехал: в Мурмосе ждали свои больные. Через две недели доктор обещал навестить больного. Всего же лежать в постели Васе назначено было ровно шесть недель.
– Вот тебе, Васенька, и великий пост, – пошутила Таисья.
Для Васи эти шесть недель были тяжелым испытанием, но он покорился своей участи с удивившим Таисью спокойствием и только попросил почитать какую-нибудь книгу.