Mapфа Лукинишна. Все золотое, что ни пошевелит.
Mосевна. Бедненький… Как это его угораздило-то, сердечного?
Белоносов. Зачем бедненький?.. Нужно было только выговорить себе некоторые обстоятельства… (Оглядывается.)
Марфа Лукинишна. Ты чего это, Поликарп Емельяныч, по сторонам глазами-то шмыгаешь?.. Уж не потерял ли чего, как Мосевна?
Белоносов. Нет, я так… просто.
Мосевна (продолжает свое). Грех один от этого золота — вот и стал бедненький. Ведь это только глядеть, что будто оно золото, а оно и есть самое злое зло… да! Сколько народичку около этого самого золота мается!.. А на что его, Христос с ним: лежало бы да лежало в земле… соблазн да грех — и все тут. Большая муть от этого самого золота идет, а другой человек так даже сам не свой сделается. Режут ножами из-за золота-то, одни режут, а другие плачут. Вон наш Иван Тимофеич нахватал золота, досыта нахватал, а какой толк?
Белоносов. А какого ему черта еще надо?
Мосевна. Ох, не поминай ты его, черта-то… без него тош-нехонько… Чего надо?.. Ну, голубчик, золотом всего не купишь, оно только глаза отводит. На погибель оно, вот что… Иван-то Тимофеич вон ходит теперь да ожигается! На двух женах на богатых женат был, высосал из них все, а теперь, видно, третью молоденькую захотел… Нет, оно, золото-то, как болезнь какая, привяжется.
Белоносов. А вот я так не жалуюсь на золото — около него жить очень можно…
Марфа Лукинишна. И то, голубчик, ты как будто поправился: вот одежонку справил, ну, пьян не каждый день… Приехал-то голенький сюда и пьянее вина. Я тогда страсть как испужалась.