— Очень рада… — ответила Анна Ивановна, здороваясь со всеми. — Я к вам заехала на минуточку.
— Старуха опять капризничает? — осведомилась Софья Сергеевна. — Придется, видно, мне опять ехать и укрощать ее.
— Мне сегодня вечером не удастся приехать к вам… — продолжала Анна Ивановна, торопливо роняя слова. — Курносов будет читать?
— Да, сегодня ботаника… Я не понимаю, что это делается с Марфой Петровной: уж раз пустила, так к чему еще новые церемонии?.. — негодовала генеральша, обращаясь ко всем.
— Вы не знаете их, Марфы-то Петровны, ваше… гм… — вступился было Пружинкин и замялся. — Весьма карахтерные женщины…
— И пусть будет «карахтерная» для себя, а нас оставит в покое!
— Я думаю, что это неинтересно, — заметила Анна Ивановна, — слишком старая история… Притом это касается больше всего меня.
— Позвольте, раскольница, мы тоже не можем допустить угнетения свободной личности… Это противоестественно!..
Анна Ивановна как-то бессильно посмотрела на Пружинкина и неловко замолчала. Генеральшу потребовали в столовую, где поднялся порядочный гвалт, и неприятный разговор прекратился сам собой. Анна Ивановна заговорила о новой теребиловской школе и отрекомендовала Володину как будущую учительницу, а про себя заметила вскользь, что будет помогать по возможности. Толстая Клейнгауз начала расспрашивать о квартире для школы, потом принялась настаивать на особенной важности воскресных классов, где могли бы учиться большие.
— Сейчас Ханов будет петь… шш! — предупредила появившаяся в дверях Прасковья Львовна.