Колька в таких случаях вспоминал Ваську, который дышал свежим деревенским воздухом, и клялся про себя, что вздует его.
III
Наступило лето, жаркое, душное, томительное. От накаленных каменных домов и мостовой так и пыхало удушливым зноем. Главное несчастье составляла уличная пыль, висевшая в воздухе. Благодаря ей по вечерам закатывавшееся солнце казалось багровым, раскаленным докрасна шаром. Даже дождь мало освежал воздух, производя томящую испарину. Все дети приуныли, как растения, которые забыли вовремя полить. Они вяло бродили по двору, а днем, в самую жаркую пору, играли где-нибудь по черным лестницам, где всегда было прохладно и сыро. Все были такие бледные, изнуренные, жалкие.
— Эй, Колька, будет тебе баклуши бить! — кричал из подвального окна сапожник. — Пора, брат, и за работу приниматься…
Кольке эти любезные приглашения совсем не нравились, и он показывал сапожнику язык.
— Погоди, пострел, вот я ужо доберусь до тебя! — грозил сапожник.
Он уже несколько раз говорил с матерью Кольки, чтобы она отдала сына к нему в ученье.
— Человеком будет, — убеждал он. — Лучше нашего ремесла нет. И всегда работа, потому что сапоги, брат, первое дело.
Мать Кольки, вдова прачка, сама думала, что давно пора отдать сына куда-нибудь в ученье, но боялась таких учителей, как сапожник. Она достаточно насмотрелась на такую науку, когда учеников морили голодом и били чем ни попало. Жалела она крепко своего Кольку, хотя и был он сорванец. С другой стороны, мальчишка рос без всякого дела и мог избаловаться.
— Вот как избалуется, — уверял ее сапожник, — потом и управы с ним не будет… Говорю: человеком будет.