— Вот и посмотри, Катя, какие деревенские бывают! — ласково говорил дядя Василий. — Сколоченный весь…
— На сиротство бог и здоровья посылает, — задумчиво отвечала Катерина Ивановна, вздыхая. — Уж, кажется, мы ли не кормим нашу Шурку, а толку все нет. Едва притронется к пище — и сыта…
Пришла Парасковья Ивановна. Она походила на сестру — такая же худая и с таким же сердитым лицом.
— Загуляли? — проговорила она, подсаживаясь к столу.
— Загуляли, Паша, — ответил дядя Василий. — Потому нельзя: сестра.
Фома Павлыч принес вторую сороковку и на пятачок студню в бумажке.
— Это от меня закуска, Марфа Мироновна… На целый пятачок разорился, потому как и мы с вами в родстве приходимся. Вот и мальчуган поест студеню…
Парасковья Ивановна выпила рюмку водки и страшно раскашлялась.
— Чахоточная она у меня, — объяснял Фома Павлыч гостье. — Скоро помрет… Две уж весны помирала. Ежеминутно…
После второй сороковки мужчины сделались окончательно добрыми. Фома Павлыч называл дядю Василия уже Васькой, хлопал по плечу и лез целоваться.