— Ежеминутно, — бормотал Фома Павлыч. — Какой же человек, ежели ему хлеба не дать. Правильно…
— То-то вот и есть… И народ там правильный, в деревне, потому как вся ихняя жисть есть правильная, а у нас баловство. Ну вот выпили мы с тобой две сороковки, поели колбасы да селедки, а дальше что? К чему, например, эта самая колбаса? Вот Сережка и не глядит на нее, потому ему претит… Ты ему щей дай, каши, картошки, а не колбасы. Он будет здоровый мужик, а мы подохнем с своей колбасой. В деревне-то как говорят: «Растет сирота — миру работник». А у нас сирота у всех, как заноза. А ты мне свои пятьдесят цалковых показываешь! Тьфу! Вот что твои пятьдесят цалковых да и мои сорок вместе…
Дядя Василий чем дальше говорил, тем больше сердился. Лицо у него покраснело, глаза сделались злые; время от времени он кому-то грозил кулаком.
— Правильно… — соглашался во всем Фома Павлыч, начинавший моргать глазами. — Ежеминутно.
Этот разговор закончился совершенно неожиданно. Фома Павлыч поднялся, подошел к дяде Василию и, протягивая руку, проговорил:
— Коли так, Васька… ежели, например, сказать к примеру… воопче… Ну, значит, и ударим по рукам.
— В чем дело?
— Давай, просватывай племяша… Значит, тово… беру его в ученики… Человеком сделаю…
— Марфа, слышишь? — спросил дядя Василий. — Значит, определяй Сережку по сапожной части…
— Не знаю, как ты, Вася… — испуганно ответила Марфа.