— Ну тебя… — сумрачно ответил «брат Ипполит».
— Нет, серьезно… — не унимался Вилок. — Давай три цалковых — я живо выучу. Вот как будет заливаться…
— Оставь ты его, — уговаривал я солдата. — Видишь, что человеку неприятно, и пристаешь…
— Разе он что понимает?
— Все, конечно, понимает…
— А ежели он лишенный ума? То есть как есть ничего не понимает. Отец-то оставил какую им заимку: три лошади, две коровы, штук десять овец, свиньи, куры, гуси — полная чаша. А где теперь все добро? Было да сплыло… А все Аполит разорил. Кабы не Иван Павлыч, так ходил бы по базару с ручкой, даром что из себя вон какое дерево стоеросовое.
— А пчелы?
— Ну, пчелы — особь статья. Действительно, Аполит ведет их отменно. А опять есть своя причина: табаку он не курит, водки не пьет, баб терпеть ненавидит — вот пчела сама и ведется. Она уж чувствует, божья тваринка… Подойди-ка к ней человек, который не в аккурате, — только ее и видел.
Разговор принял странную форму. «Брат Ипполит» пил чай вместе с нами, а Вилок говорил о нем, как об отсутствовавшем. Мне делалось даже немного неловко, особенно когда «брат Ипполит» смотрел на нас своими добрыми, детскими, непонимающими глазами — с нами сидело только тело, а ум витал в неизвестной области. Иногда «брат Ипполит» начинал что-то бормотать, — люди, которые живут в одиночестве, усваивают привычку думать вслух.
— Ишь бормочет, точно тетерев, — возмущался Вилок. — А поди разбери его, что он бормочет… И удивительное это дело, отчего у него никакая скотина не пе-дется. Ведь как он ухаживает за ней… Моет, чистит, кормит из рук, а скотина не держится. Аполит, петух-то у тебя жив?