— Что же теперь?.. Писать, так уж что-нибудь позабористее.
— Дай подумать, — отвечал Линкольн, пощипывая над верхней губой молодую поросль.
Минут десять прошло в полном молчании. Слышно было только, как за стеной возились, укладываясь на ночлег, ребятишки, да кто-то из запоздавших прохожих грузно шлепал по улице по тонкой грязи, наполнявшей весь З. обширным морем. В единственное, ничем не завешенное окно глядел удручающий мрак почти уже наступившей осенней ночи, надвинувшейся свинцовой пеленой над городом, лишенным фонарей, мостовых и тротуаров…
— Видишь, братец ты мой, — начал Линкольн, — ведь если бы мы не сидели здесь с тобой, то непременно скучали бы дома или ложились спать.
— Правда, — отозвался Учитель.
— Ну вот об этом и писать надо, потому что все теперь у нас или скучают, так, что хоть вешайся с тоски, или видят уже третий сон…
— Начнем так, — подхватил Учитель, — наш богоспасаемый город лежит от центров России за тысячи верст…
— Пожалуй… а что же потом?
— Придумывай еще ты… Можно добавить: окружен он высокими, почти неприступными горами и непроходимыми лесными дебрями…
— Хорошо, очень хорошо, Учитель, — подбадривал приятеля Линкольн. — А теперь пиши: в жаркую летнюю пору, когда дорожная грязь превращается в пыль, сюда еще можно, с грехом пополам, проехать; но чуть только начались дожди и вязкая горная глина размокла, тогда — прощай! к нам ни волк не пробежит, ни человек не пройдет.