Кожаны тоже дали путешественнику несколько хороших советов, и он отвечал им так же стереотипно. Видимо, что эта сцена родственного расставания происходила довольно часто, и все проделывали одну и ту же церемонию, как по нотам. В заключение Якунь снял свой кожан и начал кланяться в ноги поочерёдно всей провожавшей его родне.
— Родимая матушка, прости и благослови… — говорил он, кланяясь бабе с ястребиным лицом.
— Бог тебя простит, бог благословит… Мотри, Якунька, не обмиршись, а то лучше и глаза тебе не показывать домой… Лестовкой запорю…
Изнемогавшая дробь станционного колокола прекратила эту сцену, и Якунька опять мог залезать в свой кожан. Когда поезд тронулся, он собрал свои пожитки в одно место, — какой-то потник, вместо постели, выбойчатое одеяло и подушку, а сам сел наверх, как ястреб, точно боялся, что сейчас же кто-нибудь из публики посягнёт на его добро. Я напрасно старался припомнить, где видел это ястребиное лицо, а, между тем, оно было совсем знакомое.
— Да это Якунька из Токовой, едет с камнями в Париж на выставку, объяснил Василий Васильич, знавший всех и всё. — На нашей выставке в Екатеринбурге в кустарном отделе у него была своя витрина, — помните?
— Ах, да…
— И дошлый только народ — удивлялся Василий Васильич. — А дорогу им Самошиха показала… Она первая и в Москву, и в Петербург проникла с мурзинскими камнями, а за ней уж бросились другие, из соседних деревень. Будем в Мурзинке, так завернём и в Южакову к Самошихе в гости.
Нужно было видеть удивление Якуньки, когда Василий Васильич подошёл к нему и прямо спросил:
— В Париж, видно, на выставку едете?
Якунька остолбенел и только ворочал глазами.