V
Три женщины мучились в родах: схватилась одна за землю -- от неё произошли китайцы, другая схватилась за дерево -- родились русские, за конскую гриву схватилась третья -- и все ездящие на коне считают её своей матерью. От волка зачала эта третья, и волчья кровь осталась в степи. Поэтому не боится сердце джигита ни волчьих глаз, ни волчьего воя, а в буран оно веселится, как на празднике. У первой матери смирные дети -- не любят войны, у второй матери -- дети бьют только чужих и чужое любят больше своего, а дети третьей матери страшны для всех -- не растёт трава, где они пройдут. Мир принадлежит им, ездящим на коне… Но волчья кровь не знает покоя: когда нет войны с чужими -- бьются свои. Горько оплакивала эта третья мать и раненых, и убитых, и взятых в плен. Она всё была дома, в своей кибитке, а кровавое горе ходило бураном по степи из конца в конец.
Так было и теперь… Чужая беда радуется в Искере, а своя беда собирается в степи, -- молодой хан Сейдяк вышел из Бухары, молодой хан Сейдяк хочет докончить то, что оставалось ещё от казаков. Поднялась опять кость Тайбуги, и крепко задумались самые храбрые мурзы старого хана Кучюма.
– - О, пророк, да благословит бог Сеида и да приветствует! -- говорит хан Кучюм Хан-Сеиду, -- ты пришёл ко мне из Ургенджа, тебя послал бухарский хан Абдулла-хан… Зачем Абдулла-хан выпустил из Бухары молодого Сейдяка? Вместо одного врага, у меня теперь два… Это казакам на радость, когда две кости схватятся в степи.
– - Бог велик, хан Кучюм, а будущее неизвестно, -- отвечал Хан-Сеид. -- Вот ты жалуешься как женщина, которая умеет только прясть шерсть… Делай то, что делал: ты стоишь впереди всех. Не бойся ни молодого Сейдяка, ни ногайской орды -- у каждого своя дорога. Не всё ли равно: одна или две беды…
Опять ударили большие бубны, и собрались около Кучюма все большие люди -- князьки, мурзы, батыри; ударили малые бубны, и сбежались к Кучюму все, кто мог ездить на коне. Двойная беда удвоила силы старого хана; он даже забыл о красивых глазах Сайхан-Доланьгэ, которая больше не пела своих песен. Боевая стрела как молния, облетела самые дальние улусы и стойбища. вызывая всех в поле. Убьют казаки десять человек, а на их место выходят новых десять, как весенняя трава сменяет прошлогоднюю.
Долго не уходит степная зима; новый снег засыпает весенние проталины, а тронувшаяся днём вода застывает ночью. Но уже летят птицы с тёплого моря, заиграли речные верховья, и зелёным бархатом одела первая весенняя трава речные берега. Да, птицы летят к оставленным гнёздам, на знакомые стойбища, и по небу вместе с ними несётся весёлый крик. Только хан Кучюм не вернётся больше на старое гнездо, на высокий берег Иртыша, где красуется Искер. и его сердце стонет, как выбившаяся из сил перелётная птица.
– - Кто померяется силой с Ермаком? -- спрашивает хан Кучюм.
Мурзы, князьки и батыри только переглядывались, а отвечал один батырь Махметкул, только что оправившийся после тяжёлых ран:
– - Я убью Ермака, хан Кучюм… Только бы мне выманить его из Искера в чистое поле.