– - Что ты молчишь, царица? -- спрашивала ласково Джучи-Катэм.
– - Я не царица, а Кара-Нингиль… Царица умерла… там, в Зелёном Городе умерла.
X
Байгыр-хан сначала не узнал беглецов, а потом обрадовался. Раньше борода у него была белая, потом пожелтела, а сейчас была зелёная, как мох, которым обрастали деревья на Чолпан-Тау.
– - Мы в гости приехали, -- сказал Джучи-Катэм. -- Кара-Нингиль соскучилась по тебе.
Старик посмотрел столетними глазами на Джучи-Катэм и только покачал головой: царицы о дву-конь не ездят. Потом Джучи-Катэм рассказал всё Байгыр-хану и ничего не скрыл.
– - Наши несчастья только велики для нас самих, а если смотреть на них издали, то делаются всё меньше и меньше, -- ответил старик. -- Был Узун-хан, была Кара-Нингиль, теперь Аланча-хан, а после него кто-нибудь другой… Весной одна трава, осенью другая, а на будущее лето третья. Труднее всего быть царём для самого себя… и бояться нужно тоже одного себя.
Сначала Кара-Нингиль обрадовалась, когда увидела Байгыр-хана, пещеру, в которой жила с ним маленькою девочкой, Кузь-Тау с её развалиной на самой вершине и все те места, где бегала беззаботным ребёнком. На горах цветов не было, и это её радовало: нечему умирать при её появлении. Кузь-Тау стояла голою каменистою шапкой, и по ней едва лепились только чахлые кустики. Но потом в Кара-Нингиль сделалась опять такою задумчивой и совсем равнодушной. Она любила сидеть у огня и смотреть туда, далеко вниз, где разлеглась жёлтым ковром Голодная Степь, а потом припоминала те песни, которые когда-то пел ей Байгыр-хан.
Через два дня, когда лошади отдохнули, Джучи-Катэм сказал:
– - Кара-Нингиль, пора ехать.