Бы-ыло все-се…
Да!
Публика в буфете сильно поредела; оставались только клубные завсегдатаи.
Печенкин давно нагрузился и сидел в буфете, опустив на грудь свою седую буйную голову. Что-то вроде раздумья накатилось на этого неистового сына природы, и трудно было сказать, о чем он думал: вставало ли перед его глазами его прошлое, или заботило его неизвестное будущее, или, может быть, царь-хмель клонил долу эту седую голову. «Мамочка» тоже дремал, потягивая шампанское.
— «Мамочка», а «Мамочка», — тихо говорил Печенкин, не подымая головы. — Скучно, «Мамочка»… Спой, «Мамочка», «Воробышка».
«Мамочка» откашлялся, поправил усы и приятным баритоном запел известную песню:
У воробышка головушка болела,
Да, ах, болела, болела!..
— О-о-хо-хо! Болела, — шептал Печенкин, покачивая своей большой, как пивной котел, головой. — Спасибо, «Мамочка», утешил старика…
На одну ножку он припадает.