— Альфред Осипыч! а как же спектакль? Ведь уж все было приготовлено, я из кожи лез, и вдруг… Наташе Шестеркиной нарочно такой костюм заказали, чтобы плечи были как на ладони. Ей-богу!.. Да что же это такое в самом деле?..
Вслед за Сарматовым явился «мой Майзель» и с своей обычной важностью отцедил:
— Куда же я с медведем, которого приготовил под Куржаком для Евгения Константиныча?
— Я уж, право, не знаю, господа, как быть с вами, — вертелся Прейн, как береста на огне. — Пожалуй, медведя мы можем убить и без Евгения Константиныча… Да?.. И вы, Сарматов, не унывайте: спектакль все-таки не пропадет. Все, вероятно, с удовольствием посмотрят на ваши успехи…
— Ну, уж слуга покорный! — огрызнулся Сарматов. — И медведя и спектакль — жирно будет.
— Вы начинаете говорить дерзости, Сарматов!
— Виноват… простите! Но, ради всего святого, войдите в мое положение, Альфред Осипыч!
— И в мое тоже, — прибавил Майзель, точно бросил пудовую гирю.
— А кто же в мое положение войдет, господа? — спрашивал Прейн, делая трагический жест.
— Действительно, замысловатая вышла штука, — проговорил Сарматов, приходя немного в себя. — Это выходит совсем новая пьеса, в которой все остались с носом… — ха-ха!.. А жаль, признаться сказать, я рассчитывал на кое-что, потому что, согласитесь сами, ведь плечи у этой бестии Шестеркиной — мрамор, нет — слоновая кость… Право, всем нам теперь остается только тараканов морозить!