Старички сидели хмурые, как следует быть ареопагу, и ничего не ответили. Волостной предъявил им Дунькин платок в качестве corpus delicti[69]. Изба скоро набилась народом. Слышно было тяжелое дыхание и угнетенные вздохи.
— Спирька, а што ты скажешь насчет Дунькина платка? — предложил вопрос старшина, не прибегая к предисловиям.
— Платок? — замялся Спирька и прибавил уже бойко: — И очень просто, господа старички… Эта самая Дунька просто ведьма. Да… Присушку мне сделала, не иначе.
Старички переглянулись, и старшина ответил за всех:
— Так, так, приятный человек… А мы, значит, эту самую Дунькину присушку тебе отмочим, штобы вперед не повадно было охальничать. Так я говорю, старички? Ну, Спирька, показывай все на совесть…
— Нечего мне и показывать… Дело известное. Ежели бы я был женатый, так оно тово… поиграл малость с бабенкой, а она себя и оказала ведьмой. Мне бы раньше об этом самом догадаться… А что касается платка, так это самое дело прямо наплевать.
— Прыток ты на словах, приятный человек… Только напрасно путляешь, говори настоящее.
При всем желании сказать что-нибудь настоящее Спирька только развел руками. Старички переглянулись и сделали знак каморнику. Толпа молча расступилась, и пред стариками очутилась Дунька, бледная, испуганная, со свежими синяками на лице. Она комом повалилась в ноги судьям и заголосила:
— Ничего я не знаю, господа старички… Не взыщите на дуре-бабе. Как есть ничего…
— Врет ёна… — послышался спокойный голос свекра. — Дунька, показывай все…